Рассказывали мне эту историю из уст человека, который сам стоял в той очереди.
Рассказывали мне эту историю из уст человека, который сам стоял в той очереди. Ссылаться на него не буду из соображений безопасности, да и зачем? В искусстве, как известно, важно не имя, а степень правды. Летели как-то Николаев с Королевой на гастроли. Времена были стародавние, еще до великого развода, когда они представляли собой не просто союз двух сердец, а полноценную производственную единицу.
Группа — люди подневольные, танцоры, звукорежиссер, администратор — отправилась в аэропорт загодя, через общий зал. Унижение паспортного контроля — удел пролетариата. Звезды же, как водится, проследовали через зал для особо важных персон. В этом нет ничего зазорного, я и сам пару раз летал через ВИП, правда, не в качестве важной персоны, а по причине хронического опоздания на рейс и нежелания ночевать на чемоданах. Досмотр — процедура унизительная, но необходимая.
Первые кордоны наши герои миновали играючи. Игорь со своей неизменной полуулыбкой человека, знающего нотную грамоту, Наташа — с легкостью птички, порхающей над лентой транспортера. Но на последнем рубеже, перед входом в стерильную зону, где пахнет кофе и дорожным парфюмом, случилась заминка. Сотрудница досмотра, женщина с лицом человека, который за смену видит тысячу лиц и не запоминает ни одного, попросила Королеву снять очки. Надо сказать, просьба эта — рутинная.
Очки снимают все: банкиры, карманники, народные артисты. Но Королева отказалась. Вежливо, но с той стальной интонацией, которая отличает женщину, привыкшую к исполнению желаний. — Девушка, — сказала она, капризно растягивая гласные, — это мой имидж. Я не могу. Сотрудница оказалась из тех крепких советских женщин, которых имиджем не проймешь.
Она повторила просьбу, уже без тени подобострастия, а с металлом в голосе, который бывает только у сотрудников досмотра, увидевших в сумке пассажира маникюрные ножницы. Завязалась полемика. Минуты текли. Очередь, это чудовищное порождение советского быта, стала расти. Люди переминались с ноги на ногу. Кто-то вздыхал, кто-то мысленно прощался с местами в бизнес-классе. — Поймите, — увещевала Королева, — мне нельзя. У меня... у меня конъюнктивит.
— Снимите, пожалуйста, — бубнила сотрудница, — у нас инструкция. Лицо должно быть идентифицировано. Николаев, как человек интеллигентный и уставший, стоял чуть поодаль и делал вид, что изучает табло вылетов, хотя табло висело у него за спиной. Муж в такой ситуации — фигура декоративная. Он мог бы вмешаться, но предпочел позицию стороннего наблюдателя, словно происходящее его не касалось, а касалось только Королевой и всей системы безопасности аэропорта.
Минут через пятнадцать, когда напряжение достигло апогея и даже охранник начал нервно поглаживать кобуру, Королева психанула. Это была не истерика, а жест отчаяния загнанного в угол зверька. — А, хуй с вами! — воскликнула она голосом, который, вероятно, был слышен в камере хранения. И сняла очки. Зрелище, открывшееся изумленной публике, стоило всех пятнадцати минут ожидания. Под правым глазом исполнительницы хита про «Маленькую страну» красовался фингал.
Не просто синячок, а полноценный, сочный, переливающийся всеми оттенками фиолетового и желтого, боевой трофей. Настоящая панда, только без шарма. Очередь ахнула. Наступила та самая неловкая пауза, когда приличные люди делают вид, что не заметили чужого позора. Сотрудница досмотра, потеряв дар речи, машинально кивнула и пропустила звездную чету в чистую зону. Они ушли, а очередь еще долго гудела, обсуждая увиденное. Строили догадки. Кто-то грешил на неудачную репетицию, кто-то — на дверной косяк.
И только один пожилой еврей, стоявший позади меня, сказал со вздохом: — Чужая семья — потемки. А своя, добавлю я вам, не всегда освещена. В самолете, говорят, Королева снова надела очки и просидела так до самой посадки, отвернувшись к иллюминатору. Николаев читал газету. Впрочем, возможно, это была и не газета, а партитура. Какая, к черту, разница